Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев

— И не убегут никуда, нельзя теперь из Москвы без виду пробраться.

И целые роты арестантов превращаются в мортусов…

Москва начинает представлять ужасающую картину. С утра, до ночи скрипят по городу немазанные телеги, управляемые мортусами в их страшных костюмах и с длинными баграми в руках… Они ищут трупов — да чего искать! — они валяются по улицам, по площадям, по перекресткам, около аналоев, над которыми духовенство возносит тщетные моления вместе с обезумевшим от страха народом…

«Ежедневно, от утра до ночи, — говорит очевидец, — тысячами фурманщики в масках и вощаных плащах — воплощенные дьяволы! — длинными крючьями таскают трупы из вымороченных домов, другие подымают их на улицах, кладут на телеги и везут за город, а не к церквам, где оные прежде по-хоронились. У кого рука в колесе, у кого нога, у кого голова через край висит и обезображенная безобразно мотается. Человек по двадцати разом взваливают на телегу. Трупы умерших выбрасываются на улицы, тайно зарываются в садах, огородах и подвалах…»

Вон через Красную площадь мимо Лобного места скрипит немазанными колесами, проезжает огромная фура, на которой виднеется целая гора трупов… Мертвецы, накиданные на фуру, лежат в потрясающих позах: иному страшную позу дала сама смерть, скорчив и перегнув в три погибели; кого неловко зацепил багор мортуса и в картинном до ужаса положении поместил среди других мертвецов; кого, по-видимому, переехала тяжелая фура мортуса и раздавила ему лицо; из другого голодные собаки повырвали кусками почерневшее тело… Головы… ноги… руки… бороды… молодое и старое… полунагое и нагое совсем тело… тут же и тот несчастный нищий, который, сняв с мертвеца его губительные ризы, прикрыл ими свои лохмотья — и тут же недалеко умер в чужих, смертоносных ризах, все это свалено в кучу, как комья грязи, болтается, бьется и трется об колеса, издавая ужасающий смрад… И над всей этой горой трупов высится гигантская фигура страшного мортуса в маске и с багром в руке вместо кнута… Силач должен быть мортус-каторжник! Экую гору навалил трупов… Может, и сам он на своем веку перерезал и перегубил душ столько же, сколько везет теперь…

— Не-не, бисова шкапа! — понукает он истомившуюся под тяжестью трупов ломовую лошадь.

Скучившийся близ аналоя, стоящего около церкви на площади, молящийся коленопреклоненный народ при виде колесницы смерти с ужасом расступается. Около аналоя остается один, знакомый уже нам, «гулящий попик» в своей затасканной епитрахильке…

— Услыши ны, Боже! — возглашает он, воздев руки горе, — услыши ны, Боже, Спасителю наш, упование всех концов земли и сущих в море далече, и милостив-милостив буди, Владыко, о гресех наших и помилуй ны!

Каким-то стоном отчаяния вздыхают усталые от вздохов груди толпы вслед за этою горькою молитвою… А страшная телега все скрипит, приближаясь к аналою…

Толпа не хочет глядеть на нас, усиленно молится, глядя на церковь и на аналой… Тут же, в сторонке, стоит и горячо молится рыжий солдатик с красными бровями, и собачка его тут же…

А телега все ближе и ближе скрипит, по сердцу скрипит проклятая ось!

— Не-не, гаспидська шкура! — понукает мортус.

Собачонка с каким-то странным, не то перепуганным, не то радостным, лаем бросается к страшной телеге. Мортус медленно поворачивает к ней свое замаскированное лицо и откидывается назад. Собачонка так и цепляется за телегу… Мортус грозит ей шестом.

— Цыць! Цыць! Бисово цуциня! — кричит мортус. — Не пидходь близько, сдохнешь…

Собачонка начинает визжать от радости и прыгать около ужасной телеги.

— А! Дурна Маланька… пизнала мене… — радостно говорит мортус.

Бежит с испугом и рыжий к телеге с трупами и крестится.

— Забродя! Хохол!.. Это ты? — нерешительно кричит он издали.

— Та яж, бачишь.

— Да ты рази жив, братец!

— Та жив же ж, хиба тоби повылазило!..

— Господи! С нами крестная сила! — И рыжий опять крестится. — Свят-свят… Да какими судьбами? Ведь тебя, братец, убили, застрелили там…

— Ни, не вбили…

— Как не вбили! Что ты, перекрестись.

Мортус крестится, набожно поднимая свое страшное, черное подобие лица к куполу Василия Блаженного.

— Ах ты, Господи! Да это не нечистая сила… Он крестится… Ах ты, Господи! — диву дается рыжий.

А собачонка, так та совсем с ума сошла от радости: скачет впереди страшной колесницы, лает на лошадь, чуть за морду не хватает, лает на птицу, еле не очумевшую вместе с Москвою, на воздух, скачет на колеса…

— Та возьми ж, дурне, цуциня, возьми Маланьку, не пускай, а то, дурне, сдохне… Эч воно яке! Цюцю, иродова дитина! — радуется страшный мортус.

— Да как же, братец ты мой, жив ты остался? — допытывался рыжий, следуя за телегой и боясь подойти к ней. — Ведь тебя застрелили…

— Та ни ж! Москаль погано стриля, не в голову, а в бик попав…

— Ну да, ты ж, чертов сын, умирал, как нас из карантея выпущали… Сказывали, что умрешь.

— Так бач же ж, не вмер, выкрутився… Не-не-не! — понукал он лошадь, махая багром.

— Ну а как же ты, братец, попал в черти? Ишь, какая образина! дивился рыжий, глядя на своего бывшего товарища. — Черт чертом, только хвоста недостает…

— Не-не-не! — слышится монотонное понукание.

А тут новая, еще большая толпа молящихся… У аналоя, поставленного среди улицы, стоит старый сгорбленный священник с воздетыми к небу руками… Руки так и падают от усталости и всенародного моления от зари до зари… Из старых очей священника текут слезы и падают на пересохшую, чумную, Богом забытую землю… Народ держит в руках зажженные свечи, точно себя самого отпевает… Эти теплящиеся среди бела дня свечи — это так страшно!

А священник беспомощно взывает к небу:

— О еже сохранитися граду сему, и всякому граду, и стране, от глада, губительства, труса, потопа, огня, меча, нашествия иноплеменников, и междоусобные брани и от мора сего всегубительного, Всемилостиве!.. О ежемилостиву и благоуветливу быти благому и человеколюбивому Богу нашему, отвратити всякий гнев, на ны движимый, и избавити ны от надлежающего и праведного сего прещения, помиловати ны…

«Господи, помилуй!», «Господи, прости!», «Господи, отврати!» — стонет беспомощная толпа.

«О-о-ох!» Страшен этот «ох», вырывающийся из груди народа, о, как страшен!

— Батюшки!.. Ох!.. Умираю! — выкрикивает кто-то в толпе.

— Не-не-не! — скрипит телега, распугивая молящихся.

— Ну, ин сказывай, братец, как тебя в черти произвели, — допытывается рыжий.

— А як!.. Ото як москаль в мене стрилив, я и впав… И вин, бисив москаль, погано стриля, не в голову, а в бик… Я и ожив… А коли встав, вас уже не було там, и цуцинятко пропало… А меня в Москву як злодия